Литература и письменность - Осетия и Осетины, Алания, Аланы

Литература и письменность - Осетия и Осетины, Алания, Аланы http://osetins.com/ ru Литература и письменность - Осетия и Осетины, Алания, Аланы http://osetins.com/yandexlogo.gif Литература и письменность - Осетия и Осетины, Алания, Аланы http://osetins.com/ DataLife Engine Содержание. Древние и средневековые памятники осетинского письма и языка http://osetins.com/2008/06/02/soderzhanie.-drevnie-i-srednevekovye.html Введение Древние осетинские надписи собственного письма: Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан) Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье) Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 4. Надпись на горшочке с поселения эпохи поздней бронзы близ г. Умани (V в. до н. э. Украина) Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 6. Надпись на баночном сосуде из погребения близ д. Переездной (V в. до н. э. Украина) Очерк 7. Фрагмент надписи на баночном сосуде из погребения у с. Константиновка Запорожской обл. (V в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 8. Фрагмент надписи на венчике сосуда с горы Крестовой в г. Кисловодске (V в. до н. э. Северный Кавказ) Очерк 9. Хозяйственная запись на остраке из древней Тиры (II в. н. э. Северо-Западное Причерноморье) Очерк 10. Глиняное пряслице с двухстрочной надписью из Одесской области (II в. н. э. Украина) Очерк 11. Надписи красной краской на амфорах из Танаиса, из-под Одессы и с поселения на р. Ингулец (II—III вв. н. э. Северное Причерноморье) Средневковые осетинские надписи собственного письма: Очерк 1. Фрагмент аланского граффито на обломке амфоры из Херсонеса (VII в. (689—690 гг.) н. э. Крым) Очерк 2. (стр. 1) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье) Очерк 3. Аланская надпись на амулете из Донецкой области (IX в. н. э. Подонье) Очерк 4. Фрагмент хозяйственной надписи на обломке сосуда из Херсонеса (IX—X вв. н. э. Крым) Очерк 5. Надписи на глиняном горшочке из-под с. Обильного на р. Куме (IX—XI вв. Северный Кавказ) Очерк 6. «Податная» запись на остраке из Саркела (X в. Подонье) Очерк 7. Аланские слова и буквенные меты на альчиках салтовского могильника (IX—X вв. н. э. Харьковская обл.) Очерк 8. Фрагменты аланских граффити с городища Титчиха (X в. н. э. Среднее Поволжье) Очерк 9. Надпись на янтарной бусине из аланского могильника у Рим-горы близ г. Кисловодска (IX—X вв. Северный Кавказ) Очерк 10. (стр. 1) Аланские надписи и граффити на сосудах из Надь-Сен-Миклоша (X в. н. э. Южная Венгрия) Очерк 11. Надпись на пряслице с городища Уллу-Дурбала близ г. Кисловодска (XIII—XIV вв. Северный Кавказ) Средневековые осетинские надписи чужого (несобственного) письма: Очерк 1. Иронская надпись греческого письма на инталии из Эрмитажа (IV в. н. э. Абхазия) Очерк 2. Зеленчукская надпись — памятник ясского диалекта осетинского языка (X в. (941 г.) Северный Кавказ) Иноязычные надписи средневекового осетинского письма: Очерк 1. Тюркоязычные (хазарские) надписи на обломках керамики из Саркела (IX — X вв. Подонье) Очерк 2. Восточнославянские памятники аланского письма на Рязанщине (X—XI вв.) Очерк 3. (стр. 1) Тюркоязычная надпись осетинского письма на деревянной палочке из Таласа (XII в. Киргнзская ССР) Древние,средневековые памятники осетинского письма admin Mon, 02 Jun 2008 01:18:00 +0400

Введение Древние осетинские надписи собственного письма: Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан) Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье) Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 4. Надпись на горшочке с поселения эпохи поздней бронзы близ г. Умани (V в. до н. э. Украина) Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 6. Надпись на баночном сосуде из погребения близ д. Переездной (V в. до н. э. Украина) Очерк 7. Фрагмент надписи на баночном сосуде из погребения у с. Константиновка Запорожской обл. (V в. до н. э. Северное Причерноморье) Очерк 8. Фрагмент надписи на венчике сосуда с горы Крестовой в г. Кисловодске (V в. до н. э. Северный Кавказ) Очерк 9. Хозяйственная запись на остраке из древней Тиры (II в. н. э. Северо-Западное Причерноморье) Очерк 10. Глиняное пряслице с двухстрочной надписью из Одесской области (II в. н. э. Украина) Очерк 11. Надписи красной краской на амфорах из Танаиса, из-под Одессы и с поселения на р. Ингулец (II—III вв. н. э. Северное Причерноморье) Средневковые осетинские надписи собственного письма: Очерк 1. Фрагмент аланского граффито на обломке амфоры из Херсонеса (VII в. (689—690 гг.) н. э. Крым) Очерк 2. (стр. 1) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье) Очерк 3. Аланская надпись на амулете из Донецкой области (IX в. н. э. Подонье) Очерк 4. Фрагмент хозяйственной надписи на обломке сосуда из Херсонеса (IX—X вв. н. э. Крым) Очерк 5. Надписи на глиняном горшочке из-под с. Обильного на р. Куме (IX—XI вв. Северный Кавказ) Очерк 6. «Податная» запись на остраке из Саркела (X в. Подонье) Очерк 7. Аланские слова и буквенные меты на альчиках салтовского могильника (IX—X вв. н. э. Харьковская обл.) Очерк 8. Фрагменты аланских граффити с городища Титчиха (X в. н. э. Среднее Поволжье) Очерк 9. Надпись на янтарной бусине из аланского могильника у Рим-горы близ г. Кисловодска (IX—X вв. Северный Кавказ) Очерк 10. (стр. 1) Аланские надписи и граффити на сосудах из Надь-Сен-Миклоша (X в. н. э. Южная Венгрия) Очерк 11. Надпись на пряслице с городища Уллу-Дурбала близ г. Кисловодска (XIII—XIV вв. Северный Кавказ) Средневековые осетинские надписи чужого (несобственного) письма: Очерк 1. Иронская надпись греческого письма на инталии из Эрмитажа (IV в. н. э. Абхазия) Очерк 2. Зеленчукская надпись — памятник ясского диалекта осетинского языка (X в. (941 г.) Северный Кавказ) Иноязычные надписи средневекового осетинского письма: Очерк 1. Тюркоязычные (хазарские) надписи на обломках керамики из Саркела (IX — X вв. Подонье) Очерк 2. Восточнославянские памятники аланского письма на Рязанщине (X—XI вв.) Очерк 3. (стр. 1) Тюркоязычная надпись осетинского письма на деревянной палочке из Таласа (XII в. Киргнзская ССР)

Введение (стр. 1) http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-1.html Эпиграфика... помогает нам достигать точности в определениях и быть всегда настороже по отношению к целому ряду утверждений, лишь наполовину содержащих правду. С. К- Дикшит. Введение в археологию В осетинской эпиграфике различаются памятники двух видов. К первым относятся осетинские надписи собственного древнего письма арамейского дукта и средневекового салтово-маяцкого и сиро-несторианского дуктов. Это памятники письма и языка. Ко вторым относятся только памятники языка. Они написаны чуждой осетинскому языку письменностью, к нему неприспособленной. О случайности последних говорит их количество. Если надписей первого вида насчитывается сейчас свыше пятидесяти, то надписей второго вида имеется только три: две греческого письма и одна собственно несторианского. Древние,средневековые памятники осетинского письма admin Sun, 06 Jul 2008 20:14:52 +0400

Эпиграфика... помогает нам достигать точности в определениях и быть всегда настороже по отношению к целому ряду утверждений, лишь наполовину содержащих правду. С. К- Дикшит. Введение в археологию В осетинской эпиграфике различаются памятники двух видов. К первым относятся осетинские надписи собственного древнего письма арамейского дукта и средневекового салтово-маяцкого и сиро-несторианского дуктов. Это памятники письма и языка. Ко вторым относятся только памятники языка. Они написаны чуждой осетинскому языку письменностью, к нему неприспособленной. О случайности последних говорит их количество. Если надписей первого вида насчитывается сейчас свыше пятидесяти, то надписей второго вида имеется только три: две греческого письма и одна собственно несторианского. Осетинская эпиграфика — наука молодая. Ей каких-нибудь двадцать лет. Первая публикация памятников собственного осетинского письма была сделана нами в 1964 году. Это были надписи на камнях Маяцкого городища VII—X вв. на Дону. Они принадлежали подонским аланам, именуемым в русских летописях ясами. В дальнейшем в книге «Памятники письма...» к маяцким мы присоединим еще 10 средневековых осетинских надписей и 17 древних, названных скифо-сарматскими. В этой книге к ранее известным древним и средневековым надписям прибавлено несколько новых. Настоящая книга была задумана как «Корпус осетинских надписей», в котором предполагалось сосредоточить все, что было до сих пор опубликовано по осетинской эпиграфике в разных изданиях и добавить к этому собранию ряд новых памятников, еще неопубликованных. Издания такой книги не получилось — отпущенный для этого объем оказался недостаточным. Книгу пришлось перестроить, сосредоточив в ней из ранее опубликованных только надписи, имеющие фундаментальное значение для истории осетинского языка: одни из них содержат приличное количество слов и форм и могут именоваться связными текстами, другие характеризуют какую-то ступень в развитии языка. Ряд новых средневековых надписей осетинского языка подсказал необходимость опубликовать в этой книге и несколько иноязычных надписей, в которых ярко проявилось влияние аланского письма на письменную культуру их соседей. Этому влиянию подверглись касоги, хазары и ранние восточные славяне. Влияние это было недолговременным, оно длилось какие-нибудь два-три столетия, но настолько ощутимо, что пройти мимо него оказалось совершенно невозможным. Осетинская эпиграфика — бесценный материал. В ретроспективе она характеризует осетинскую речь в ее развитии с VIII в. до н. э. по XIV в. н. э., к сожалению, пока что со значительными лакунами по векам. Интерес к древнейшим ираноязычным надписям Восточной Европы был пробужден археологом А. А. Формозовым. В 1953 г. он пытался обратить внимание ученых, занимающихся историей письменностей, на тот факт, что среди «археологических материалов, относящихся к срубной культуре, распространенной в степной полосе Восточной Европы в конце II — начале I тысячелетия до н. э., имеется весьма интересная группа сосудов со знаками неизвестного происхождения. Через десять лет, в 1963 г., он снова вернулся к поднятому ранее вопросу. В статье 1953 г. А. А. Формозов приводил четыре строчных прописей знаков на баночных сосудах из погребений и отсылал читателя к другим объектам с подобными надписями, общим числом свыше десятка. Проверка опубликованных и неопубликованных надписей по указанным А. А. Формозовым объектам, к которым мы добавили несколько новых со своей стороны, показала, что поставленный им вопрос заслуживает самого пристального внимания и изучения, хотя археолог не во всех случаях оказался прав. Кое-какие из знаков следует отнести к орнаментике и знаковой магии. В тех случаях, где археолог был прав, перед эпиграфистом предстало письмо, хабит знаков которого не представлял загадки. В целом это письмо оказалось письмом арамейского дукта, но несколько своеобразной формы. Своеобразие его заключается в том, что письмо, за редким исключением, читается слева направо, буквы в нем не всегда занимают обычное положение в строке; в письме почти отсутствуют словоразделы, и при всех своих особенностях надписей в них преобладает скоропись. Надписи уставного, монументального письма единичны. В палеографическом отношении памятники письма указанного дукта при их общей малочисленности и растянутости во времени весьма пестры. В них частенько отсутствует привычное для эпиграфиста единство. Наряду с архаическими формами букв в одной и той же надписи могут встретиться буквы более позднего времени. Грамотность была весьма низкой. Писали не часто, и письмо, вследствие этого, говоря словами славянского монаха Черноризца Храбра, было «без устроения». Письмо надписей на сосудах баночной и острореберной форм, как оказалось, выходит за пределы времени срубной культуры. Оно засвидетельствовано на предметах, и не связанных с этой культурой как по форме, так и по времени. Рамки его употребления расширились и растянулись, захватив начальные века нашей эры. Явление это не противоречит археологической истории. В целом это письмо, поскольку по дукту оно арамейское, едва ли можно считать созданным ранее VIII в. до н. э. Самые старые памятники собственно арамейского письма почти не выходят за пределы IX в. до н. э., а если говорить о скорописи — за пределы VII в. до н. э. Памятники эти не сопредельны с территорией распространения срубной культуры позднего времени, к которой относятся наиболее старые находки из интерпретируемых нами надписей. Для того, чтобы арамейскому письму, даже без учета его иноязычной и иноплеменной акклиматизации, оказаться в пространствах Восточного Казахстана, Нижнего Поволжья и Северного Причерноморья, нужно было преодолеть время и расстояние. Приспособленное к иранской речи письмо, интерпретируемое нами, возникло где-то в местах, сопредельных древним Хорезму, Согду и Бактрии, и оттуда двинулось сначала в Восточный и Северный Казахстан, а затем в Нижнее Поволжье и Северное Причерноморье. Памятники такого письма, когда речь идет о надписях на сосудах срубной культуры, оказываются на этих территориях. Этническая приуроченность носителей срубной культуры до сих пор оставалась для археологов дискуссионной проблемой, но эпиграфика вносит в этот вопрос определенную ясность. Правы оказываются те, кто полагал носителей срубной культуры принадлежащими к индоиранской этнической группе. Эпиграфика свидетельствует: язык носителей исследуемого письма относится к восточноиранским. Формы и значения его ближайшим образом разъясняются, исходя из норм иранской речи, конкретно и ближе всего из норм дигорского диалекта осетинского языка. Поэтому можно считать эти надписи памятниками древнеосетинской речи, не деля их на скифские, сарматские и, тем более, киммерийские, поскольку вопрос об этническом облике, материальной и духовной культуре последних не получил еще необходимой в этих случаях четкости. Не оспариваем мы в данной книге и временной периодизации срубной культуры, которая принята археологами. Исследуемые памятники арамейского письма древне-осетинской речи выходят за пределы этой периодизации. Volens nolens приходится стать на ту точку зрения, что срубная культура с ее надписями на баночных и острореберных сосудах просуществовала дольше отведенного ей археологами времени. Она, как показывает язык надписей на сосудах, вошла составным элементом в культуру, именуемую скифской. Своеобразие дукта древнеосетинского письма арамейского происхождения не должно никого смущать. Видный арамеист и семитолог проф. И. Н. Винииков, характеризуя арамейский язык с письменно-графической стороны, писал, что в первом тысячелетии до н. э. он представлял собой совокупность форм, «имевших разное происхождение и разную основу, оформлявшихся и функционировавших в разной среде и при разных обстоятельствах, подвергавшихся разным влияниям и разным наслоениям и вследствие всего этого значительно отличавшихся друг от друга». Какая из многих форм арамейской .письменности была положена в основу древнеосетинского письма, сказать трудно. В связи с этим нельзя определенно решать и вопросы, связанные со своеобразием данного письма. Изложенные выше соображения на эту тему носят предварительный характер. Нужно, однако, полностью отказаться от мысли, что на левостороннее направление древнеосетинского письма арамейского дукта могла оказать влияние греческая письменность. Наиболее старые памятники древнеосетинского письма найдены на территории Восточного Казахстана и Нижнего Поволжья, в местах, далеких от непосредственного влияния древних греческих поселений Причерноморья и Средней Азии. К тому же, чтобы письмо изменило свое направление под влиянием другого, на него должно оказываться длительное, каждодневное, а не эпизодическое воздействие. Здесь такого воздействия не было. Никаких памятников греческого письма в поселениях и погребениях срубной культуры не найдено. Нет также оснований думать, что на направление древнеосетинского письма оказало влияние древнегреческое письмо в пределах Средней Азии, где первоначально оформилось и получило свой путь в пространства Восточного Казахстана, Нижнего Поволжья и Северного Причерноморья интерпретируемое нами письмо срубной культуры. Самое раннее проникновение греческой письменности в иранскую среду можно было бы связать с территорией Греко-Бактрийского царства (середина III—II вв. до н. э.), но, как верно отметил один из исследователей, «оставшийся в Бактрии греческий гарнизон был немногочисленным, и греческий язык не оказал почти никакого влияния на окружавшие его иранские языки». К тому же хабит большинства букв древнеосетинского письма говорит за то, что это письмо было по крайней мере на пять столетий старше Греко-Бактрийского царства. Направление письма слева направо в древнеосетинских надписях арамейского дукта могло быть первоначально продиктовано его религиозно-магической функцией. Если обратиться к археологической литературе, то окажется, что «группа сосудов со знаками неизвестного происхождения», о которых писал археолог А. А. Формозов, относится в целом к так называемому могильному инвентарю. Сосуды, на которые наносились письмена еще по сырому тесту, заготовлялись специально и имели ритуальное значение. Они наполнялись пищей и сопровождали покойных в загробный мир. В зависимости от воли хоронивших, на них писались то слова сожаления или хвалы, составлявшие своеобразные эпитафии, то название пищи. Имена погребенных указывались редко. Слова и предложения, написанные слева направо, а не справа налево, часто с необычным положением букв, должны были, по убеждению писавших, сбивать с толку и запутывать «нечистую силу», отводить ее от погребенного. Со временем, когда вера в магическую силу письма, с изменением обстоятельств жизни, была забыта и потеряла свое значение, по установившейся традиции продолжали писать в том же левостороннем направлении вообще и на любых вещах хозяйственного, бытового назначения. Это особенно хорошо заметно по надписям I—III вв. н. э. из Северного Причерноморья. Надписи ритуального назначения на сосудах из погребений срубной культуры позднего времени, имена богов на жертвенных культовых горшочках с поселений, слова заклятия на стрелах первоначально были более распространены и употребительны, чем надписи дарственного, владетельного и посвятительного характера. Так можно объяснить, почему древнеосетинское письмо, когда оно стало употребляться в различных сферах жизни, предпочло направление слева направо. Оно отнюдь не является обязательным. Может быть, кому-либо посчастливится найти другое, не связанное с культом объяснение. Есть два случая, обязывающие предполагать, что в древнеосетинском письме могли иногда писать и справа налево. Так выполнена надпись на бронзовом зеркальце I в. до н. э.— I в. и. э. с именем владельца из курганного погребения в районе Тирасполя, так же вырезан фрагмент надписи на каменной плите из Ольвии с сарматским знаком и царским титулом. Первая надпись сделана старым монументальным арамейским письмом. Присматриваясь к хабиту отдельных букв древнеосетинского письма и почерку надписей в целом, можно с достаточной уверенностью говорить, что это письмо было и многолико и широко локализовано в пределах срубной культуры того периода, который захватил и скифо-сарматское время. Иначе говоря, письмо имело многих исполнителей во многих местах. Его графическая диалектальность была широко развита. Употреблявшиеся от случая к случаю, при весьма низкой общей грамотности населения (надписи в погребениях встречаются далеко не на всех сосудах) древнеосетинское письмо не имело местных «школ» и выходивших из них стилей, не имело единого или даже нескольких направляющих графических центров. Родовой характер общества, в стадии которого находились ираноязычные племена, употреблявшие данное письмо, не способствовал этому. Письмо не имело устойчивых «международных» связей. Оно в основном употреблялось внутри данного племени и, следовательно, мало подвергалось влиянию тех или иных форм собственно арамейского письма. Однако какие-то связи, несомненно, были. Какими-то незримыми, неизвестными нам путями в древнеосетинское письмо проникали графические особенности существовавших вовне памятников собственного арамейского письма. Если стать на путь отрицания вероятных связей, то невозможно будет объяснить палеографическую общность ряда форм в древнеосетинском письме арамейского дукта и в собственно арамейском письме соответственного времени. В частности, невозможно будет понять, каким образом в публикуемых нами надписях после букв ранней формы могли появиться буквы поздние, идентичные памятникам собственно арамейского письма. Есть одна сторона в развитии письменностей вообще, которая до сих пор, насколько нам известно, никем не объяснена. Она касается такого спонтанного развития хабита знака или буквы, которое в конечном счете ведет к фигуре, повторяющей аналогичные, уже существующие в письменности формы. Оказывается, что графические возможности развития форм письма сами собой ограничены. Древнеосетинское письмо,. засвидетельствованное в надписях VIII в. до н. э.— III в. н. э., использует все буквы арамейского алфавита. Одни из них представлены во многих формах и на них можно проследить путь их графического развития, другие представлены единично. Буква f (ф) древнеосетинского письма, которой не было в арамейском письме и которая появляется в осетинском на месте старого p (n), создана самими осетинами. Она представляет собой соединение в одну графему арамейских p и w. Подавляющее большинство древне-осетинских надписей содержит на месте звука f (ф) звук p (n). Впервые буква f (ф) на месте старого p (n) встречается в надписи на сосуде из курганного погребения скифо-сарматского времени близ деревни Переездной Днепропетровской области (бывший Бахмутский уезд Екатеринославской губ.). Слово, в котором эта буква встречается, не подлежит никакому сомнению. Это древнеосетинское f (i) ta — «пища», соответствующее иран. pitu в том же значении. Г. Ф. Турчанинов <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-2.html" >Стр. 2</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-3.html" >Стр. 3</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-4.html" >Стр. 4</a>

Введение (стр. 2) http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-2.html Надпись на сосуде хорошо датируется V в. до н. э. Очевидно, процесс спирантизации взрывного p (n) в f (ф) в древнеосетинском языке начался как процесс спонтанный, независимый от германского или какого-либо иного языкового влияния. Эпиграфика, в нашем ее истолковании, не поддерживает довод В. И. Абаева, что появление звука f (ф) в древнеосетинском языке относится ко времени не ранее III в. н. э. В. И. Абаев исходит из того факта, что большинство скифо-сарматских имен со звуком f (ф) p (n) зафиксировано, мол, в танаисских надписях II—III вв. н. э. Во-первых, количество этих имен не так уже велико. По нашим подсчетам, скифо-сарматских имен со звуком f (ф) — p (n) в танаисских эпиграфических памятниках II—III вв. н. э. всего 16 (с учетом повторяемости — 47). Вот эти имена: Фαδίαpΰαζσξ (1 раз), Фαδίνσμσξ (4 раза), Фαζίναμοξ (4 раза), Φαζίουξ (5 раз), Φαδίοξ (1 раз), Φαλδαpανσξ (3 раза), Φοpγαβαχσξ (8 раз), Φηδαυαχσξ (1 раз), Φιδανουξ (5 раз), Φόδαχσξ (1 раз), Φιδαξ (5 раз), Φοpοξ (1 раз), Φοζαxοξ (2 раза), Φόυpταξ (2 раза), Φσpίαυαξ (1 раз), Φσpίαυαξ (2 раза). Во-вторых — повторяемость, т.е. излюбленность имен, нельзя не учитывать. В обществе может существовать мода на те или иные имена. Так, из иранских личных имен самыми излюбленными и самыми распространенными на Боспоре, куда входил и Танаис, было имя с корнем farn (фарн). Древние,средневековые памятники осетинского письма admin Sun, 06 Jul 2008 20:17:32 +0400

Надпись на сосуде хорошо датируется V в. до н. э. Очевидно, процесс спирантизации взрывного p (n) в f (ф) в древнеосетинском языке начался как процесс спонтанный, независимый от германского или какого-либо иного языкового влияния. Эпиграфика, в нашем ее истолковании, не поддерживает довод В. И. Абаева, что появление звука f (ф) в древнеосетинском языке относится ко времени не ранее III в. н. э. В. И. Абаев исходит из того факта, что большинство скифо-сарматских имен со звуком f (ф) p (n) зафиксировано, мол, в танаисских надписях II—III вв. н. э. Во-первых, количество этих имен не так уже велико. По нашим подсчетам, скифо-сарматских имен со звуком f (ф) — p (n) в танаисских эпиграфических памятниках II—III вв. н. э. всего 16 (с учетом повторяемости — 47). Вот эти имена: Фαδίαpΰαζσξ (1 раз), Фαδίνσμσξ (4 раза), Фαζίναμοξ (4 раза), Φαζίουξ (5 раз), Φαδίοξ (1 раз), Φαλδαpανσξ (3 раза), Φοpγαβαχσξ (8 раз), Φηδαυαχσξ (1 раз), Φιδανουξ (5 раз), Φόδαχσξ (1 раз), Φιδαξ (5 раз), Φοpοξ (1 раз), Φοζαxοξ (2 раза), Φόυpταξ (2 раза), Φσpίαυαξ (1 раз), Φσpίαυαξ (2 раза). Во-вторых — повторяемость, т.е. излюбленность имен, нельзя не учитывать. В обществе может существовать мода на те или иные имена. Так, из иранских личных имен самыми излюбленными и самыми распространенными на Боспоре, куда входил и Танаис, было имя с корнем farn (фарн). Имя Φαgνάχηξ встречается в эпиграфических памятниках Боспора 85 раз, имя Φαgνάxιων — 68 раз, а в общей сложности, с учетом других производных от корня farn, свыше 150 раз. Только в Танаисе иранское имя с этим корнем повторяется 15 раз. Имя farn, в котором звук f (ф) восходит не к p (n), а к hv (хв), не могло косвенно не влиять на процесс спирантизации звука p (n), а если прибавить сюда достаточное количество греческих имен с компонентами типа ψάν- (фан-), ψίλ- (фил-), которые носили боспорские, а в их числе и танаисские сарматы, то едва ли можно будет связывать спирантизацию p (n) в f (ф) преимущественно с гото-германской языковой струей. Роль протогерманского фактора в развитии звука f (ф) в древнеосетинском языке В. И. Абаевым на конкретном языковом документированном материале не показана. Что же касается влияния абхазских и адыгских языков, то здесь также нет фактов. Адыги (черкесы) и особенно абхазы не могли оказать в этом фонетическом явлении сильное влияние на сарматскую (осетинскую) речь. Абхазское воздействие исключено тем, что в абхазском языке звук f (ф) слабо развит и, по эпиграфическим данным, в прошлом замещался звуками n, η, а влияние языка адыгов (черкесов), где звук f (ф) представлен достаточно, в этой области не изучено и говорить о нем даже предположительно невозможно. По нашим наблюдениям, в древнеосетинском письме в отдельных случаях различались звуки z (з) и ζ (дз). Для той и другой букв использовались разной обращенности zajin. В области гласных в надписях древнеосетинского письма поначалу отмечались долгие и краткие звуки. Для долгого ā использовалась по принципу matres lectionis арамейская согласная h (he), для краткого ă (в дальнейшем æ) арамейская буква ‘ (‘ajin). Буква ‘ (‘ajin), по нашим наблюдениям, введена в письмо позже, когда количественная сторона гласных ā и ă была утрачена и они перешли в разряд качественных (сильные, слабые). К этому заключению приводит материал надписей: ‘(‘alef) употребляется безразлично на месте то ā, то ă (<æ), то одновременно и тут и там. Долгота и сила гласного а не были эквивалентны, и противопоставление двух а по силе было для пишущих не столь ощутимо, как противопоставление по количеству (долготе и краткости). Отсюда смешение двух а. По принципу matres lectionis обозначались также через jod τ и ē, а через w (waw) — ū (ŷ). Поскольку графемы jod и waw обозначали одновременно ί краткое и о, u (у) краткие, различать их в словах и формах надписей приходится, исходя из исторических параллелей в каждом отдельном случае. Однако нельзя не заметить того факта, что иногда для осетинского о в ранних надписях используется удвоение waw в лигатуре, дающей подковообразный знак, в то время когда для u (у) используется единичное waw. Буква jod употребляется с самого начала преимущественно в форме вертикального, то наклонного, то прямостоящего штриха для обозначения ί и е. Буквенный знак в виде короткой горизонтальной черточки (-) служил для обозначения дифтонга ίa. Из всего вышеизложенного не трудно уяснить, что процесс создания далекими предками осетин своего письма на арамейской графической основе был процессом творческим. Создателем и пользователем письма был простой народ, отсюда бытовой, житейский характер всех известных нам надписей древнеосетинского письма, независимо от того, относились ли они к срубной или скифо-сарматской культуре. До конца своего существования, т. е. до начальных веков новой эры, древнеосетинское письмо окончательно не оторвалось от материнской основы, от тех норм, которые были свойственны собственно арамейскому письму как письму консонантному. Это хорошо видно из того, что в древнеосетинских надписях в тех или иных словах гласные пропускались или обозначались по принципу matres lectionis. Наряду с буквами арамейского дукта в древнеосетинском письме (как и в средневековом осетинском) в надписях используются знаки арамейского счета. Этот факт является дополнительным аргументом в пользу северосемитического происхождения исследуемого письма, поскольку буквенные и счетные знаки ведут к единому источнику культурного заимствования. Палеографические сопоставления букв древнеосетинского письма с соответственными арамейскими, т. к. древнеосетинское письмо представляет уже извод арамейского, носят у нас не столько историко-графический характер, сколько конструктивно-графический. Объясняется это не только тем, что древнеосетинское письмо является изводом арамейского, но и тем, что памятников письма у нас на целое тысячелетие (с VIII в. до н. э. по III в. н. э.) оказалось пока что не так много, и они разобщены не только во времени, но и локально. Это обстоятельство вынудило нас пока что отказаться от сводной палеографической таблицы по всем памятникам и вести палеографические сопоставления букв исследуемых надписей с арамейскими в пределах более узких временных рамок. Если в этих случаях имеется отсылка на определенный исторически известный памятник арамейского письма, то следует иметь в виду, что он привлекается более в конструктивно-графических целях, показывающих палеографическую сторону, чем в историко-культурных, хотя какие-то неизвестные нам связи, как уже говорилось выше, могли существовать. Датировка исследуемых надписей древнеосетинского письма носит относительный характер. Палеография, когда к ней относятся скрупулезно, во многом способствует точности датировки, но она всегда относительна -никогда не удается довести датировку до абсолюта. Поскольку древнеосетинских надписей не так много и они растянуты во времени на целое тысячелетие, в датировке мы придерживаемся комбинаторного метода: данные языка и письма не отрываются от того археологического комплекса, который сопровождает и определяет вещественно-исторически ту или иную эпиграфическую находку. Одно корректирует другое, но преимущество отдается все же письму, особенно, когда приходится решать вопрос о хронологически узких рамках, не везде и не всегда доступных археологии. Этой же методики мы придерживаемся при датировке надписей средневекового осетинского письма и далеки от мысли, что толкование надписей и их датировка во всех случаях отвечают полной истине и что в том и в другом «нет ни сучка, ни задоринки». Наличие письма у предков осетин, к какой бы археологической культуре они не относились, до сих пор науке было неизвестно. Скепсис и неверие в этой области увеличиваются тем, что археологи, как правило, оказываются неосведомленными в истории развития письменной культуры, а филологи и историки письма не всегда дружат с археологией и даже с эпиграфикой, хотя последняя — наполовину филологическая наука. Чтобы убедиться в этом, обратимся к литературе. В книге «Основы иранского языкознания. Древнеиранские языки» мы дважды столкнулись с утверждением, что связных текстов на языке предков современных осетин, скифо-сарматских племен южной России, не имеется. Это категорическое утверждение принадлежит двум опытным и хорошо осведомленным в вопросах иранистики ученым. Странно оно прежде всего своей категоричностью — «не имеется», и все тут, в то время когда каждый из них располагал экземпляром книги, где есть глава «Памятники скифо-сарматского (древнеосетинского) письма». «Связных текстов на этих наречиях до нас не дошло» В. И. Абаев мог говорить в 1949г. и, но говорить это в 1979 г. было уже нельзя. Среди опубликованных нами древнеосетинских надписей письма арамейского дукта есть несколько таких, которые, по археологическим данным, относятся к скифо-сарматским и которые, как ни кинь, представляют собой связный текст. Чтобы в дальнейшем не было недоразумений, напомню, что принято у филологов понимать под текстом вообще и связным текстом в частности. Текст есть произведение речи, зафиксированное в письме, а связный текст — не только произведение речи, зафиксированное в письме, но и произведение речи, объединенное внутренней последовательностью. Есть ли такие связные тексты среди опубликованных нами скифо-сарматских надписей? Да, есть. Возьмем для примера текст круговой надписи V в. до н. э. на глиняном горшочке из курганного погребения с Золотой Косы близ Таганрога. Находка территориально относится к южной России. Надпись по языку восточно-иранская, хорошо выдержанная в нормах дигорского диалекта осетинского языка, того диалекта, который является, в частности, и по В. И. Абаеву, основополагающим в определении принадлежности надписи к скифо-сарматской. Текст надписи связный, объединенный внутренней последовательностью, законченный. В нем шесть словоформ. В латинской транскрипции арамейских букв надписи текст безукоризненно читается: St(w)t attă ata Atiaga p(a)t S(a)hhati, с переводом на современный осетинский язык он звучит так: Студ адтæ æдÆцаг фæтæг Сагкати и по-русски означает: 'Именитым ты был же Ацаг предводитель (рода) Сагкаевых'. Эпиграфический текст невелик, но иранисту и осетиноведу он дает в руки такой материал, который невозможно извлечь из собственных скифских или сарматских имен в греческой их передаче, если пользоваться только ими без учета публикуемых и опубликованных ранее надписей. Начну с собственного имени предводителя рода Сагкаевых — Ацага. Среди собственных скифо-сарматских имен, с вероятной конкретной семантикой 'Правдивый', в греческой записи 'Аζίαγοξ это имя у В. И. Абаева, как и у нас, встречается только однажды. В, И. Абаевым оно извлечено из Ольвинской посвятительной надписи, опубликованной акад. В. В. Латышевым. В надписи, наряду с почетными ольвийскими гражданами — стратигами, носящими греческие имена, 'Аζίαγοξ оказывается, как это можно судить по имени отца — Ο’υαχώζαχοξ’ то ли огреченный скиф, то ли огреченный сармат. Атиаг нашей надписи не был элинизированным осетином. Для исследователя истории языка это имеет немаловажное значение. Ольвийская надпись, по палеографическим данным, датируется I—II в. н. э., наша надпись с Золотой Косы V в. до н. э. Между ними лежит по меньшей мере пять столетий. А эти пять столетий дают возможность не вообще, а конкретно заключать, что имя нашей надписи Atiaga по сравнению с ‘Ατίαγ(οξ) является реальной древней формой, звучавшей в устах реальных предков современных осетин V в. до н. э. Ученый-иранист такими конкретными данными не располагает. Язык нечасто преподносит историку языка факты хотя бы и относительно датируемые, и поскольку в нашем связном тексте есть еще и другие собственные и нарицательные имена, мы должны признать эпиграфическую находку с Золотой Косы близ Таганрога бесценным памятником живой древнеосетинской речи V в. до н. э. Среди личных собственных скифо-сарматских имен в греческой передаче, из корнеслова которых В. И. Абаев воссоздает скифский язык, у него нет ни одного фамильного осетиноязычного имени. В нашей надписи на горшочке с Золотой Косы это имя есть: S(a)hhati. Имя дано в форме множественного числа (формант — t —-) в родительном падеже (флексия — i) - Сагкаевых. В среде осетин эта фамилия общеизвестна. Сегодня мы знаем, насколько она древняя. Фамилия образована от имени саг — 'олень' со свойственной осетинскому языку геминацией. В. И. Абаев по поводу осетинского саг пишет: «В соответствии древнеиндийскому sakha ожидали бы и ир. saxa, однако скифские факты указывают на существование параллельной арийской формы sākā. Как показывает наша надпись, ожидаемая форма sāxā существовала, и не где-нибудь, а в скифском, на берегах Меотиды, в V в. до н. э. Совершенно другой вопрос: бытовало ли в это время слово в форме sāxā или даже saxa как нарицательное? Ответить на это утвердительно нельзя. Личное имя или фамилия представляют собой застывшую лексическую форму. Фамилия Сагкаевых могла образоваться задолго до V в., к которому относится надпись. Так в принципе могло быть с любым из личных имен, которые кладет в основу своего исследования В. И. Абаев. Реалии скифо-сарматской живой народной речи приходится собирать по крохам. В этом случае любая фраза, даже самая короткая, например, название содержимого сосуда, во много раз дороже собственного имени, из которого извлекаются те или иные нарицательные слова. Имя собственное, взятое само по себе, еще не может сказать нам, являются ли живыми, ходячими образующие его компоненты (или компонент) или они уже выбыли из языка и мертвы. В этом отношении текст надписи с Золотой Косы и интересен, и полезен. В числе собственных скифских имен иранского корня В. И. Абаев приводит в своем словаре имена «Páteis», «Patias» с отсылкой на нарицательное pati — 'господин', при авест. paiti, др. инд. páti. Но было имя pat или нет в этой его форме живым, ходячим словом скифо-сарматской речи в пору фиксации личного имени Páteis, Patias — на этот вопрос В. И. Абаев утвердительно ответить не может. У него нет текста с нарицательной формой этого слова. На этот вопрос утвердительно отвечает наш связный текст с Золотой Косы. В нем мы находим слово pat в значении 'вождь', 'предводитель'. В этом значении оно смыкается с корневой основой современного осетинского фæтæг — 'вождь'. В нашем связном тексте остается еще три слова, каждое из которых важно само по себе. Причастие прошедшего времени st(w)t — 'именитый', 'прославленный', соответствующее современному диг. студ интересно и начальным с и конечным глухим т вместо звонкого д. Форма с с и глухим согласным т в исходе слова является более ранней, чем форма со свистяще-шипящим «sш» и звонким согласным д. Поскольку текст надписи, по палеографическим данным, датируется не позже V в. до н. э., это явление представляется для истории осетинского языка фактом немаловажным. Весьма интересным представляется наличие во фразе вспомогательного глагола 'быть' в форме 2-го лица прошедшего времени atta (совр. адтæ). Интересна эта форма и своей ассимиляцией звонкого д перед глухим т, и своим конечным а кратким, давшим в дальнейшем а слабое (æ) и, наконец, особенно тем, что личная форма глагола — находка уникальная. Ее не извлечешь из собственного личного имени. Интересна в надписи и усилительная эмфатическая частица αtα, соответствующая совр. диг. гедта — ‘же’. В надписи ожидаемая графическая ‘αjin передана через 'αlef, что отражает живой процесс утраты количества гласным а. Связный текст с Золотой Косы из-под Таганрога небольшой, всего шесть словоединиц, а какую обширную информацию он дает о живой древнеосетинской resp скифской речи V в. до н. э. Разве можно проходить мимо такой информации, тем более, что среди опубликованных нами древнеосетинских надписей-информаций она не единственна. Есть и другие. Из этих других заслуживает внимания надпись на глиняном биконическом пряслице II в. н. э. История находки такова. В августе 1956 г. сотрудником Одесского археологического музея И. И. Козыренко был произведен раскоп на территории колхоза им. Ленина сел. Калиновки (б. Сербы) Кадымского района Одесской области. Раскопом обнаружено древнее поселение, условно названное Калиновка II. Среди инвентаря поселения — сероглинной кружальной керамики, глиняных грузил, кусков железного шлака — было обнаружено и биконическое глиняное пряслице с круговой надписью. Надпись археологами не читалась, и пряслице, как и вся находка, по типу керамики поселения была отнесена к черняховской археологической культуре, якобы характеризующей ранних славян. Эпиграфика внесла существенную поправку. По языку надпись оказалась не протославянской, а восточноиранской. Она была написана на древнем осетинском языке, языке позднего периода скифо-сарматской культуры. Г. Ф. Турчанинов <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-1.html" >Стр. 1</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-3.html" >Стр. 3</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-4.html" >Стр. 4</a>

Введение (стр. 3) http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-3.html В надписи по ее прочтении оказалось 12 словоформ, т. е. вдвое больше, чем в тексте с Золотой Косы. Текст калиновской надписи прост и не вызывает никаких сомнений. На сегодня в него надлежит внести только одну поправку. Второе слово первой строки, представляющее собой личное мужское имя-прозвище, следует читать К(а)л, а не Хъ(а)л, т. к. оно написано с каф, а не с коф. Собственное мужское имя-прозвище Кал представляет собой иранское, точнее, персидское слово со значением 'вол', 'бык'. В осетинском оно ныне звучит Гал и существует в огрузиненной форме личного имени Гало. Мнение В. И. Абаева о том, что «в осетинский слово (гал) вошло, вероятно, из кавказского субстрата», приходится пересматривать. Слово на Кавказе подверглось местному влиянию, приобрело звонкую форму вместо прежней глухой. Древние,средневековые памятники осетинского письма admin Sun, 06 Jul 2008 20:21:18 +0400

В надписи по ее прочтении оказалось 12 словоформ, т. е. вдвое больше, чем в тексте с Золотой Косы. Текст калиновской надписи прост и не вызывает никаких сомнений. На сегодня в него надлежит внести только одну поправку. Второе слово первой строки, представляющее собой личное мужское имя-прозвище, следует читать К(а)л, а не Хъ(а)л, т. к. оно написано с каф, а не с коф. Собственное мужское имя-прозвище Кал представляет собой иранское, точнее, персидское слово со значением 'вол', 'бык'. В осетинском оно ныне звучит Гал и существует в огрузиненной форме личного имени Гало. Мнение В. И. Абаева о том, что «в осетинский слово (гал) вошло, вероятно, из кавказского субстрата», приходится пересматривать. Слово на Кавказе подверглось местному влиянию, приобрело звонкую форму вместо прежней глухой. Однако надпись на пряслице из Калиновки II интересна не этой деталью, самым существенным является тот факт, что в ней налицо некоторые диалектальные особенности осетинского языка, которые характеризуют не дигорский, а иронский диалект. Этими особенностями в надписи являются: нуль графема при обозначении иронского гласного ы послелог l (-ыл) вместо диг. bæl (-бæл); слово shk (-сыхаг) — 'сосед' вместо диг. синхон, синхаг прош. вр. глагола: p(y)m... [-пым[ста>*пыста> фыста (диг. *рinstа>>финста)] — 'писал'. Из известных ныне надписей древней осетинской речи эта, в которой зафиксированы иронские формы и слова, самая ранняя. В науке существуют две точки зрения на время появления иронского диалекта. Вс. Миллер, Гарматта и Л. Згуста считали и считают, что иронский диалект возник примерно в III—IV вв. н.э. Мы поддерживаем их мнение. Шёльд и Абаев датируют появление иронского диалекта примерно VIII в. н. э. Эпиграфический материал говорит в пользу первой группы ученых. Кроме надписи на биконическом пряслице с поселения Калиновка II, мы располагаем хорошей, целиком иронской, надписью начала IV в. н. э., исполненной греческим письмом и найденной в Абхазии. Присутствие в надписи Калиновка II некоторых четко выраженных особенностей иронского диалекта осетинского языка может быть воспринято в двух планах: либо в калиновской надписи мы имеем дело со смешанным ироно-дигорским диалектом, и, следовательно, иронский диалект как самостоятельная единица где-то уже существовал, либо калиновская надпись являет нам первую по времени надпись дигорского диалекта, в которой появляются иронские черты, в дальнейшем возобладавшие и оформившиеся в самостоятельную языковую единицу. На основе одной калиновской надписи этот вопрос решить невозможно, нужны дополнительные факты. В Северном Причерноморье такие факты есть. Так, например, В. И. Абаев, рассматривая скифо-сарматское ольвийское собственное имя Ναμγην (ирон. стар, намгин при также диг. стар, нангин] —'именитый', засвидетельствованное надписью II в. н. э., оспаривает мнение Вс. Миллера и М. Фасмера о том, что суффикс –γην в имени в означенное время мог в осетинском произноситься –γιν (-гин), по той причине, что, мол, «первые признаки смешения η и ι в аттических надписях отмечаются с середины II века н.э.» а здесь — периферия, и, по Абаеву, эти новшества сюда пришли много позже. Суждение это ошибочно. Выход в свет «Корпуса боспорских надписей» где сосредоточены все известные эпиграфические находки Северного и Восточного Причерноморья, входящих в Боспорское царство греческих поселений, дает возможность установить, что в именах собственных итацизм (т. е. произношение η как ι) имел место здесь уже в I—II вв. н. э. 26 Имя Ναμγην (ирон. стар, намгин при диг. нангин) не устраивает В. И. Абаева потому, что оно иронское, а не дигорское. Иронские особенности калиновской древнеосетинской надписи II в. из Одесской области, в частности, наличие в ней чередования ирон. м// диг. н в слове p(y)m-n(ы)м [ста>*пыста>фыста(д,нг. финста)] — 'писал', говорит о том, что ольвийское (тоже из Одесской области) имя Ναμγην наверняка произносилось по иронским нормам, т. е. «намгин», как это предполагали Вс. Миллер и М. Фасмер. Характерный для иронского диалекта «итацизм» засвидетельствован в Северном Причерноморье, в Танаисе, в написанном собственно осетинским письмом на арамейской графической основе слове фиу — 'жир', 'сало'. Это слово выписано красной краской на одной из танаисских местных (не синопских) амфор конца II -начала III вв. н. э. На этот факт мы обращали внимание еще около двадцати лет тому назад, но он оказался В. И. Абаевым незамеченным, так же, как и насыщенная иронизмами калиновская надпись II в., о которой говорилось выше. Слово фиу — 'жир', 'сало', может быть, в значении 'масло' было на Боспоре среди местного ираноязычного населения, по-видимому, нередким. Об этом свидетельствует, в частности, скифо-сарматское личное имя из Пантикапея в надписи, датируемой примерно 70-ми годами III в. н. э. Это имя, сохранившееся с пропуском одной буквы, на камне выщербленной, звучит Φιαγουζ т. е. Φιυαγουζ — 'фиуаг'. Сохранилось слово фиу — 'жир', 'сало' здесь и в другой ираноязычной, не осетинской, а персидской форме gīnū в сложном слове п(и) œ лут// п (и) œ лутан — 'жирный алутон' - 'жирное пиво’, как написано также красной краской на двух танаисских амфорах того же образца, что и со словом фиу, датируемых тем же II— III вв. н.э.30 Понятие 'жирный алутон' или 'жирное пиво' не является притянутым. Технология приготовления алутона, как это в свое время выяснил В. И. Абаев, вполне отвечает названию: «Один старик-дигорец сообщил, что в пору его молодости приготовление алутона было распространено в Дигории; это было пиво, в котором вываривались бараньи курдюки или целые бараньи туши». После того, как калиновская осетинская надпись II в. н. э. и иронского звучания слова Ναμγηνοξ (намгин) и фиу явились фактами, утверждающими существование во II — III вв. н. э. в Северном Причерноморье иронского диалекта, пусть еще в неразвитой форме, у нас есть достаточно оснований заняться рассмотрением засвидетельствованных танаисскими надписями личных ираноязычных имен ‘Іpαμβσυστσζ’, ‘Іpάυαδιζ’, ‘Іpβιδοζ’ и ‘Іpγανσζ’. Как видно из сводного труда проф. Ладислава Згусты , этими именами интересовались такие видные иранисты, как Вс. Ф. Миллер, М. Фасмер, Гарматта и другие. Как бы не относиться к этимологиям этих ученых, личные имена с компонентом Ip представляют тот интерес, что этот компонент существует как самоназвание осетин. В. И. Абаев считает, что самоназвание ир получило право своего исторического утверждения на Кавказе, хотя этимологию его не дает . Группу танаисских имен с компонентом ир- с вероятным значением этого компонента как самоназвания предков осетин — иров, В. И. Абаев не приемлет. В ИЭСОЯ, т. 1 , на с. 545 и далее он пишет, что «обычное сближение с др. иран. агуа-, агуаnа- перс. jrān (Вс. Миллер, ОЭ, II, 55, Gr. 17, -Nibschmann. Oss. 41) встречает настолько серьезные фонетические трудности, что от них приходится отказаться». И здесь же указывает: «Если бы начальный j восходил к образовавшемуся через эпентезу дифтонгу aj, то в дигорском диалекте мы ожидали бы закономерную форму *er ср. jv/ēv (преверб) из aibi, midaq/mēdaq — 'внутри' из maid-qaka; между тем в дигорском мы имеем ir, а ne *er.» Но хотелось бы в этом случае спросить у В. И. Абаева, как же быть с собственным скифо-сарматским именем главного аланского переводчика на Тамани ‘Hpαχάζ — как airyaka, как интерпретирует это имя сам В. И. Абаев со ссылкой на М. Фасмера. В. И. Абаеву должно было быть известно, что впервые это имя этимологизировал Вс. Ф. Миллер, руководствуясь в исходной форме теми же доводами, что и М. Фасмер, и если В. И. Абаев привел имя Ерак в словаре скифо-сарматских собственных имен, то, надо полагать, он руководствовался теми строгими условиями, с которыми принял работу М. Фасмера: «Мы избегали натянутых и сомнительных сближений и толкований и отваживались на анализ лишь тогда, когда чувствовали твердую почву под ногами». По поводу эпиграфического имени ‘Hpαχάζ — Ерак Вс. Ф. Миллер писал: «Следует думать, что Ирак был сам аланином по происхождению и носил аланское имя. Оно, по-видимому, восходит к иранскому *Ariaka, образованному из Aria, с обычным иранским суффиксом -ka. То же имя сохранилось в названиях этнических и географических: Irān, старинная форма Erān (Иран), Iр (Осетия), Iрон (осетин). Переход начального а в е и далее в i объясняется обычной иранской эпентезой; ср. при санскритском агуа, авест. а' rya, при санскритском arya (другой), осетин, iннà «, ...» быть может, в имени, 'Hπαχάζ начальный гласный еще приближался в произношении к закрытому е, т, е. средней ступени между ai и i; ср. старинное название Erān с современным Irān. Но можно так же предположить, что начальное η произносилось как в других именах ι и сохранилось только в графике, как буква, не соответствуя действительному произношению». В свете тех фактов, которые приведены выше, взгляд Вс. Ф. Миллера отражает не теоретические, а реальные формы: итацизм в греческих собственных именах I—II вв. н. э., пусть незначительный, здесь был; «иканье» в осетинской форме (слово фиу как надпись на местной танаидской амфоре III в. н. э.), пусть также незначительное, но было; иронские слова и формы слов в тексте надписи на пряслице II в. н.э. из Калиновки II Одесской области - были, и деться от них некуда, а все это на общем фоне в целом дигорской по строю осетинской речи в сарматских и в греко-сарматских поселениях Северного Причерноморья дает исследователю право утверждать, что иронские особенности осетинской речи в I—II вв. н.э. в этих местах были уже реальным явлением. Отрицать элемент ир в местных собственных скифо-сарматских именах, как элемент иронский, нет возможности. Такое отрицание будет выглядеть просто-напросто тенденциозным. При раскопках северной части городища Танаиса в 1853 г. была найдена известняковая плита со строительной надписью, датированной 188 г. н. э. и посвященной восстановлению башни для порта. Среди лиц, надзирающих за строительством, значатся в надписи два сармата, братья: Сиавак сын Ирамбуста и Ирбид сын Ирамбуста. Обращая внимание на иранизм этих имен, Вс. Ф. Миллер в свое время писал: «члены танаидской семьи 'Ipαμβουστοζ’α подчеркивали свое сарматское происхождение». Судя по всему, он был прав. Этнический патриотизм до сих пор свойствен осетинам, горцам Кавказа. Это, как писал В. И. Ленин, «одно из наиболее глубоких чувств, закрепленных веками и тысячелетиями обособленных отечеств». Самым «доходчивым» из приведенных выше имен оказывается Σιάυαχοζ — Сиавак, представленный корнем имени syava (ср. авест. syava) — 'черный’ с суффиксом к — ка. Имя — прозвище 'Черный' здесь, в Северном Причерноморье, известно нам из надписи на бикoническом пряслице II в. н.э. из Калиновки II Одесской области, где оно зафиксировано в осетинском тексте арамейского дукта в форме Saw — Шав. По сравнению с корнем в танаидском собственном имени syava, калиновская форма šaw является новой, ходячей. Она зафиксирована в осетинской бытовой надписи, исторически первой, в которой присутствуют иронские слова. Сохраненное в греческой записи иранское имя Σιαυαχοζ — Сиавак 'Черный' для северопричерноморских осетин II в. н. э. рядом с именем Saw — Шав 'Черный' было, вероятно, не более доступно, чем моим современникам русским имя Вячеслав, в котором до их сознания если что и доходит, так это компонент — слав, как у осетин II в. н. э. из имени Сиавак компонент — ак. Наибольшее затруднение для этимологии представляет отцовское имя Сиавака – ‘Ipαμβουστοζ, а в нем второй элемент композиты ‘Aμβουζτοξ. Как самостоятельное имя оно встречается в Танаисе в списке фиасов под 220 г. н. э. Вс. Ф. Миллер объяснял это имя, исходя из осет. æмбузун — 'всходить', 'расти' (Журнал, 248, № 39), по поводу которого В. И. Абаев заметил: «æmbuzun - увеличиваться', привлекаемое для разъяснения скифского имени ‘Аμβουστοξ нам неизвестно». В. И. Абаев в ОИЯ, с. 278 толкует имя ‘Аμβουστοξ как 'возвеличенный' (под вопросом). Следовательно, имя ‘Ipαμβουστ(οξ) могло иметь семантику 'возвеличенный ир' resp 'возвеличенный иронец'. Второй сын Ирамбуста Ирбид (‘Ipβιδοξ) принимается нами в семантике, предложенной Вс. Ф. Миллером, по связи с осет. ирон. уид-аг — 'корень'. Значение компонента Ig здесь то же, что и в предыдущем имени. В толковании Вс. Ф. Миллера имя ‘Ipβιδοξ (Ируид) интересно тем, что оно по огласовкам целиком иронское. Человек 'иронского корня', 'иронского происхождения'— имя в этой семантике представляется более подходящим, чем 'стриженый' — илвид, как то у В. И. Абаева. Хорошо изучившая жизнь Танаиса во всех его проявлениях археолог и эпиграфист Т. Н. Книпович писала, что «имена обитателей Танаиса не отражают вполне отчетливого деления на эллинов и танаидов». Для I—III вв. н. э. трудно сказать, какая из этнических струй — эллинская или сарматская — преобладала. Иллюстрацией в этой области могут служить такие имена фиасов — членов единоверческой религнозной общины, как ‘Ipαυαδιξ Δημητgιωυ, где отец носит грсчeское имя, а сын - сарматское (осетинское). Имя ’Ipαυαδιξ, состоящее из основ Ир+æваd может быть истолковано как 'бездетный Ир, не оставивший потомства Ир', особенно, если вчитаться в семантику сарматских имен и убедиться в том, что они представляют собой имена-прозвища, которыми носители их наделялись уже в зрелом возрасте. Надпись, в которой встречается имя ‘Ipαυαδιξ, датирована 225 г. н. э. Г. Ф. Турчанинов <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-1.html" >Стр. 1</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-2.html" >Стр. 2</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-4.html" >Стр. 4</a>

Введение (стр. 4) http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-4.html Другое имя с конпонентом Ip — ‘Ipγανοξ представляет собой, как я полагаю, сармато-греческое образование. Ip — это уже известное этническое имя 'иронец', 'осетин', а γανοξ, древнегреческое нарицательное имя со значением 'красота', 'радость', 'утешение'. Для отца, носящего сарматское имя Xeo’μευοξ — Хомева, т. е. hu+mewӕ —'искусный в работе' (ОИЯ, с. 291), сын мог быть и красой, и радостью, и утешением ир(он)ской фамилии. Надпись, в которой встречается сармато-греческое имя ‘Ipγανοξ, датирована 244 г. н. э. Нам представляется, что тот языковой материал, который приведен нами выше в пользу существования если не иронского диалекта, то начатков его на Северном Причерноморье, вполне достаточен. Движение иронских масс (вместе с дигорскими) на Кавказ шло отсюда и шло довольно быстро, бсли в первой половине IV в. н. э. мы читаем на инталии, найденной в Абхазии, во всех отношениях иронскую надпись греческого письма. См. главу III, очерк 1. Обратного движения быть не могло, ибо в этом случае невозможно объяснить появление во II в. н. э. насыщенной иронизмами надписи на пряслице из Калиновки II Одесской области. Древние,средневековые памятники осетинского письма admin Sun, 06 Jul 2008 20:22:05 +0400

Другое имя с конпонентом Ip — ‘Ipγανοξ представляет собой, как я полагаю, сармато-греческое образование. Ip — это уже известное этническое имя 'иронец', 'осетин', а γανοξ, древнегреческое нарицательное имя со значением 'красота', 'радость', 'утешение'. Для отца, носящего сарматское имя Xeo’μευοξ — Хомева, т. е. hu+mewӕ —'искусный в работе' (ОИЯ, с. 291), сын мог быть и красой, и радостью, и утешением ир(он)ской фамилии. Надпись, в которой встречается сармато-греческое имя ‘Ipγανοξ, датирована 244 г. н. э. Нам представляется, что тот языковой материал, который приведен нами выше в пользу существования если не иронского диалекта, то начатков его на Северном Причерноморье, вполне достаточен. Движение иронских масс (вместе с дигорскими) на Кавказ шло отсюда и шло довольно быстро, бсли в первой половине IV в. н. э. мы читаем на инталии, найденной в Абхазии, во всех отношениях иронскую надпись греческого письма. См. главу III, очерк 1. Обратного движения быть не могло, ибо в этом случае невозможно объяснить появление во II в. н. э. насыщенной иронизмами надписи на пряслице из Калиновки II Одесской области. Пренебрежительное отношение к эпиграфическому материалу оказалось чревато последствиями, исказившими действительный ход истории народа и истории осетинского языка. В отношении к новому изданию труда В. И. Абаева «Скифский язык» под заглавием «Скифо-сарматские наречия», я не могу не присоединиться к мнению чл.-кор. АН СССР О. Н. Трубачева, который писал: «Не скрою, хотел бы видеть этот ценный труд обновленным и дополненным (спустя тридцать лет после выхода его в томе «Осетинский язык и фольклор») хотя бы минимальными и очевидными вещами...». К сожалению, этого не произошло, а между тем иронство осетинской речи было тем переломным моментом, с которого начался новый, средневековый период осетинской истории и истории осетинского языка. Начался он в Северном Причерноморье, и немаловажную роль сыграл здесь Танаис. Новые буквенные знаки, которые мы встретили в дальнейшем в средневековом осетинском письме В. Салтова и Маяцкого городища VIII—X вв., а также в аланских надписях Надь-Сен-Миклоша X в., впервые появляются в Северном Причерноморье в осетинских надписях, выполненных красной краской на амфорах местного производства II—III вв. н. э. Но самым любопытным оказывается тот факт, что эти оригинального хабита знаки тянут нас в Среднюю Азию, в Приаралье, в древнее аланское государство Яньцай, существовавшее здесь, по китайским источникам, во II в. до н. э.— IV в. н. э. Как показала Таласская эпиграфическая находка, приаральские аланы имели свое оригинального хабита письмо, существовавшее здесь еще в XII в. н. э. Свое государство приаральские аланы называли Ново-Асией, а себя асами//ясами. Появление термина ас/яс в степных просторах Северного Причерноморья и на Северном Кавказе мы связываем с экспансией среднеазиатских алан в эти места. Экспансия, вероятно, проходила время от времени, волнами. Самой большой волной, с которой сюда хлынули обильные массы среднеазиатских алан, было гуннское нашествие. Приаральские аланы принесли с собой свое письмо, здесь оно влилось в уже существовавшее древне-осетинское письмо на арамейской графической основе. Так получились новые изводы осетинского тшсьма В. Салтова и Маяцка VIII—X вв. н. э. В Венгрию оно было занесено либо вместе с гуннской волной, либо позже, с волной мадьярской. Отсюда не случайные связи надписей Надь-Сен-Миклоша, датируемьтх X в., с письмом В. Салтова и Маяцка, а также с письмом приаральских алан-ясов, каким мы его знаем по таласской надписи XII в. н. э. При рассмотрении хабита букв средневекового осетинского письма ираноязычных насельников В. Салтова и Маяцкого городища резко бросается в глаза специфический характер некоторых буквенных знаков, не имеющих ничего общего с арамейским письмом. Я имею в виду слогографемы ан, ум. Создание их самими носителями языка иранского языкового корня, предками осетин, исключено. Иранские языки, в их числе и осетинский, не имели носовых гласных, которые могли бы графически отражать слогографемы ан, ум. Более чем вероятно, что эти графемы могли быть принесены в письмо В. Салтова и Маяцка среднеазиатскими приаральскими аланами, входившими в состав гуннских орд, или они были заимствованы из гуннского письма, о котором, мы, к сожалению, ничего не знаем, но которое, как можно судить по надь-сен-миклошским письменам, вероятно, существовало. Иначе говоря, как это ни парадоксально, но чем больше материала получает исследователь, чем он пестрее, тем глубже и шире становятся лакуны и тем труднее делать определенные выводы. Салтово-маяцкий и надь-сен-миклошский изводы средневекового осетинского письма просуществовали сравнительно недолго, каких-нибудь два столетия, но тот след, то влияние, какое они оказали на другие, не ираноязычные письменности соседящих с ними народов, оказались весьма заметными. Мы имеем в виду средневековую письменность касогов — предков кабардино-черкесов, от которой осталось свыше десятка надписей, и раннюю, докириллическую письменность восточных славян — типа Алекановской. Разрешать этот вопрос на основе письмен В. Салтова, Маяцка и в некоторой мере надь-сен-миклоша весьма трудно по двум причинам: во-первых, количество памятников как ираноязычных, так и касожских и восточнославянских не так велико, а, во-вторых, к салтово-маяцкому и надь-сен-миклошскому изводам средневекового осетинского письма присоединяется, как органическая часть этого письма, письмо несторианское, которое в конечном счете вытеснит и салтово-маяцкое и надь-сен-миклошское письмена. Несторианское письмо средневековых осетин напластовывалось у средневековых алан на древнеосетинское письмо арамейского дукта. Различия в знаковой части здесь были минимальными, т. к. и то и другое было письмом арамейского дукта. О несторианстве средневековых осетин мы знаем сегодня весьма немного, но когда народ пользуется письмом религиозной секты христиан-несториан, едва ли можно сомневаться в том, что несторианская письменность у средневековых осетин не была органическим фактором их жизни. Памятником первой, датированной по селевкидской эре, которой пользовались несториане, является фрагмент осетинской надписи из Херсонеса 1001 года (690— 689 г. н. э.) Осетины-несториане в Крьгму и в Северном Причерноморье были пришлыми поселенцами. Так же, как и приаральских алан-ясов, их принесла сюда волна гуннского нашествия. Крым (Таврида) и северо-восточный угол Причерноморья в V—X вв., т. е. после гуннского нашествия, представляют для историка вообще и историка письменной культуры особый интерес. В этих местах в означенные столетия жизнь представляла собой многоцветный, сложный клубок межэтнических отношений. Здесь сталкивались интересы многих народов и племен: потомков причерноморских греков (танаидов, ольвийцев и др.}, потомков скифо-сарматов — средневековых осетин, предков современных-кабардино-черкесов — касогов, ранних восточных славян, мадьяр и тюрок (напр., хазар). Кроме греческих колонистов, самобытной письменностью в этих местах обладали только потомки скифо-сарматов — средневековые осетины. Касожские, ранние восточнославянские и тюркские (хазарское) письмена были производными от средневекового осетинского. Осетинское письмо не было явлением государственности. Оно употреблялось только в быту, и то от случая к случаю, к нему как нельзя лучше приложимо то определение, которое дал раннему докирилловскому славянскому письму монах Черноризец Храбр — письмо употреблялось «без устроения», т. е. не было кодифицировано. Крымская средневековая надпись 1001 (690—689 г. н. э.) в своем буквенном составе имеет значительное количество модификатов сиро-несторианского письма, напластанного на старом, древнеосетинском письме арамейского дукта (см. главу II, очерк 1, табл. I). Так же, как и древнеоеетинское письмо, средневековое имело направление слева направо, в нем соблюдались нормы, свойственные северосемитскому письму вообще и арамейскому письму в частности. Сиро-несторианский дукт средневекового осетинского письма в Крыму особенно подчеркивается херсонесскими надписями более позднего времени, чем надпись 1001 (690— 689 г. н. э.)- Надписей таких обнаружено пока что немного: об-ломок кувшина с граффито IX—X в.— фых ӕх(сыр) - 'кипяченое мол [око]' и два граффито на донышках сосудов XIII—XIV вв. н. э. с личным именем Сах (>Саг). Надписи Верхнего Салтова и Маяцка менее насыщены буквами сиро-несторианского хабита, может быть, потому, что создатели этих надписей — средневековые осетины — отошли от Черноморского побережья в глубь Подонских степей несколько раньше, чем эти места захватили волны гуннского нашествия, в составе которых, как мы полагаем, было немало среднеазиатских средневековых осетин-несториан. Письмо В. Салтова и Маяцка нуждается в еще более глубоком и пристальном изучении. Средневековое осетинское письмо оказало заметное плодотворное влияние на соседящих с осетинами (ясами) на Нижнем Дону касогов (кӕсӕг) — предков кабардино-черкесов. Дукт письма и хабит букв касожских надписей настолько тесно связан с осетинскими надписями Подонья, что можно совершенно определенно сказать — касожская письменность была создана «по образу и подобию» письменности осетинской, а посему' древнейшие касожские памятники отнесены нами к памятникам письма осетинского (ясского) дукта. В дальнейшем касожской письменности удалось оторватъся от своего источника и обрести хотя и недолгий, но свой путь развития. То же самое можно сказать о хазарской письменности, какой она выявлена нами на керамике из Саркела (см. главу IV, очерк 1, табл. XXV). Но не всегда сожительство двух разноязычных народов ведет к непременному заимствованию одним народом у другого его письменности. Так, например, на поселении восточных славян X в. Тытчиха, что на среднем Дону, при обнаружении фрагментов средневековой осетинской письменности сиро-несторианского дукта, не обнаружено совершенно никаких следов письменности у восточных славян Тытчихи, хотя поселение было явно славяно-ясское (см. главу II, очерк 8, табл. XIX). Возможно, что препятствием к заимствованию пнсьменности служили разные религиозные убеждения славян и ясов. Первые были здесь еще язычниками, а вторые пусть инославными, но все же христианами. Надписи выполнялись писцами-ремесленниками. На ранних этапах развития письменности эту работу выполняли горшечники, медники и другие мастера, которые делали утварь, ковали оружие и так или иначе орнаментировали предметы своего труда. Живя в смешанной языковой среде, писцы чаше всего были двуязычны и могли по просьбе выполнить надпись для своего соседа иноплеменника. К таким надписям ясского произведения мы относим восточнославянскую надпись на Алекановском горшке 1007 года из Рязанской области и надписи 908 и 918 гг. на шиферном пряслице со славянского поселения Борки, что под Рязанью (.см. главу IV, очерк 2, табл. XXVI). В Алеканове была погребена старая женщина, судя по символике на горшке в виде креста — христианка, и если иметь в виду, что официальное принятие христианства на Руси произошло в 988 г., т. е. в конце X века, наличие восточнославянской надписи не кодифицированного церковью и государством письма в 1007 году, где-то среди вятичей, не вызовет удивления. VIII—X века, к которым относится подавляющее число письменных памятников Нижнего и Среднего Поволжья, принадлежавших ясам, касогам, хазарам и восточным славянам, были уже не тем временем, когда на основе идеографической символики местными народами создавались свои, независимые письмена. VIII—X века были тем временем, когда азбуки стро-ились на основе уже готового чужого лисьма, приспо-собленного к своим нуждам. Путь приспособления был сложным и не непрерывньм, так же, как сложными и не непрерывными были взаимосвязи населяющих Подонье и Северное Причерноморье народов. В VIII—X веках здесь в области письма над всеми довлела по-прежнему иранская струя. Средневековое осетинское письмо было уже не только исторически сложившимся, но и самьм старым из всех других письменностей этого региона. Находки новых памятников средневекового осетинского письма подтвердили нашу мысль, высказанную еще в 1964 году: «У средневековых осетин Крыма, Северного Кавказа и Подонья, независимо от того, именовались ли они аланами, асами или ясами, существовала единая письменная культура». Графическая диалектальность в данном случае не берется в расчет. В 60 году IX в. Крым, Саркел и Нижнее Подонье посетил с религиозно-политической миссией Константин (Кирилл) Философ. Трудно поверить, что захваченный идеей создания славянской письменности, он не поинтересовался самым пристальным образом существовавшими здесь уже письменностями, тем более, что один народ из носителей письменности — осетины (ясы) — оказался христианским. Достаточно взглянуть на сопоставительную таблицу букв осетинских, касожских, алекановской и других надписей, чтобы убедиться, что славянский просветитель не прошел мимо предоставившейся ему возможности увидеть письмо в практике повседневного использования. Средневековое осетинское письмо салтово-маяцкого и несторианского дукта располагает не меньшим, а большим количеством эпиграфических памятников, однако среди них таких, которые в полной мере можно назвать связными текстами, так же немного, как и древнеосетинских. Письмо было принадлежностью простого люда, а этот простой люд был немногословен и выражал свои мысли в надписях весьма кратких. Писали, как и в древности, не часто и вследствие этого придавали значение положению букв в строке текста, формам их соединения. Исследователю письма постоянно нужно иметь это в виду. Конструктивная палеография, которую не всегда удается подкрепить соответственной временной палеографией, является при общности дукта письма основной мерой оценки принадлежности надписи тому или иному народу. Письмо поддерживается историко-фонетической системой языка, его историческими, грамматическими и синтаксическими нормами. При исходной общности дукта письма эпиграфист всегда может определить, с какой надписью он имеет дело: осетинской (ясской), касожской или тюркской. Нужно только строго следовать методу эпиграфических исследований, знать эти методы. Примером того, куда может завести отсутствие строгого метода исследования, является отнесение ясских маяцких надписей на камнях и касожских надписей на баклажках с Нижнего Дона к тюркским, как это сделал в свое время проф. А. М. Щербак. Несмотря на то, что со времени публикаций А. М. Щербака прошло около трех десятилетий, археологи до сих пор продолжают говорить о полной ассимиляции в Подонье VIII—Х вв. тюркским элементом иранского. Чтобы не быть голословным, приведу одно из свежих высказываний: «После нашествия гуннов в степной полосе Восточной Европы преобладающее положение заняли тюрко-язычные племена, истребившие, изгнавшие и ассимилировавшие ее старое ираноязычное население». Сила инерции велика. Автор обнаруживает полное незнание эпиграфических памятников, найденных за последние два десятилетия на территории степной полосы Восточной Европы. А находки эти не тюркоязычные, а ираноязычные. Г. Ф. Турчанинов <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-1.html" >Стр. 1</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-2.html" >Стр. 2</a>, <a href="http://osetins.com/2008/07/06/vvedenie-str.-3.html" >Стр. 3</a>

Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан) http://osetins.com/2008/07/11/ocherk-1.-nadpis-ia-ostrorebernom.html Поселение, при раскопках которого был найден сосуд, относится к андроновской культуре. Оно расположено на правом берегу протоки р. Иртыш, в 2,5 км на восток от д. Мало-Красноярки (Восточный Казахстан). Раскопки производились в 1950, 1952, 1953 и 1956гг. экспедицией под руководством С. С. Черникова. Относительно интересующего нас сосуда Черников пишет: «Особенно нужно отметить... сосуд, острореберный, украшенный по ребру четырьмя близко лосаженными продолговатыми вдавлениями, повторяющимися через 8 мм. На шейке сосуда до обжига процарапаны непонятные зигзагообразные знаки, вероятно, смыслового значения. По своей форме он стоит ближе к сосудам срубной культуры и резко отличается от всей осталъной керамики поселения». Размеры сосуда при описании не указаны. Древние осетинские надписи собственного письма admin Fri, 11 Jul 2008 17:16:49 +0400

Поселение, при раскопках которого был найден сосуд, относится к андроновской культуре. Оно расположено на правом берегу протоки р. Иртыш, в 2,5 км на восток от д. Мало-Красноярки (Восточный Казахстан). Раскопки производились в 1950, 1952, 1953 и 1956гг. экспедицией под руководством С. С. Черникова. Относительно интересующего нас сосуда Черников пишет: «Особенно нужно отметить... сосуд, острореберный, украшенный по ребру четырьмя близко лосаженными продолговатыми вдавлениями, повторяющимися через 8 мм. На шейке сосуда до обжига процарапаны непонятные зигзагообразные знаки, вероятно, смыслового значения. По своей форме он стоит ближе к сосудам срубной культуры и резко отличается от всей осталъной керамики поселения». Размеры сосуда при описании не указаны. <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t1r1.jpg" align="left" style="border: none;" alt='Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан)' /> В сноске, при описании сосуда, С. С. Черников указывает, что в андроновской культуре такой сосуд встречен впервые и что знаки на нем сходны с теми, что прочерчены на сосуде срубной культуры с. Горная Пролейка Волгоградской области. Замечание это верно только в своей общей форме, так как ни один буквенный знак надписи на баночном сосуде из погребения Горная Пролейка (см. очерк 2 данной главы и табл. II) ни по форме, ни по значению не совпадает с буквенными знаками сосуда Мало-Красноярки (см. табл. I, рис. 2). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t1r2.jpg" align="left" style="border: none;" alt='Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан)' /> Культура поссления близ Мало-Красноярки, по данным раскопок, [ккшовременна и включает в себл два этапа развития лпдроновской культуры. Самый поздний из них С. С. Черников датирует IX—VIII вв. до н. э. Надпись читается слева направо. Направление строки подсказывается наклоном и иной обращенностью неко торых букв. Надпись следует непосредственно после четырех овалообразных вдавлений и состоит из четырех знаков,- представляющих шесть букв, ибо последние два знака являются простейшим буквенным соединением, которое нельзя назвать лигатурой (см. табл. I, рис. 2). Все буквы надписи весьма архаичны: они относятся к IX—VIII вв. до н. э. (см. табл. I). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t1.jpg" align="left" style="border: none;" alt='Очерк 1. Надпись иа острореберном сосуде с поселения близ д. Мало-Красноярки на протоке Иртыша (VIII в. до н. э. Восточный Казахстан)' /> Первая буква надписи — небольшая горизонтальная черточка с наклоном вправо вниз — представляет собой оригинальный знак, выступающий уже в самых ранних памятниках древнеосетинского пйсьма арамейского дукта. Кроме данной, см. этот буквенный знак в надписи на скифской щипастой стреле рубежа VII—VI вв. до н. э. и на сосуде V в. до н. э. из кургана близ д. Переездной на Украине (здесь очерк 6). Эта оригинального хабита буква передавала звук ia. То, что буква прочерчена не в строку, а над lamed, может свидетельствовать о том, что она передавала в надписи определенный артикль дигор. ily) и исчезновение начального f. Весьма интересна и фиксация родительного падежа в форме ia(>i), какой ее предполагал Вс. Ф. Миллер. В связи с текстом данной надписи обращаем внимание на тот факт, что интересующий нас сосуд с надписью, как указывает археолог С. С. Черников, не типичен для андроновской культуры. По форме горшка (а мы добавим — и по форме письма) сосуд должен быть отнесен к срубной культуре. Следовательно, горшок с интерпретируемой нами надписью, по-видимому, был подарком лица, представлявшего срубную культуру, поселянину или поселянке андроновской культуры, безразлично, монимать ли имя на сосуде как нарицательное или как собственное. Форма принадлежности в надписи выражена по свойствам осетинского языка родительным падежом. Факт контактирования андроновской культуры со срубной в археологической практике общеизвестен. Интересным с лингвистической точки зрения оказывается здесь то, что андроновды были, по-видимому, также носителями иранской речи, иначе трудно представить действенность надписи на подарке. Для осетинского письма арамейского дукта, эта надпись, относимая нами к VIII в. до н. э., является сейчас самым древним из известных нам памятников. Г. Ф. Турчанинов

Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье) http://osetins.com/2008/07/22/ocherk-2.-nadpis-na-banochnom-sosude-iz.html В 1949 г. экспедиция под руководством археолога И, В. Синицына (Саратов), обследуя курганную группу в 7 км к северо-востоку от с. Горная Пролейка в местности, называемой «Красные камни», повела раскопки кургана. «В кургане, — пишет И. В. Синицын, — обнаружено пять погребений. Грунтовые могилы прямоугольной формы, сверху накрытые бревнами. Во всех могилах отмечен один и тот же способ захоронения; покойники положены скорченно, на левом боку, ориентированы го-ловой на север (лицом на восток.— Г. Т.), руки согнуты в локтях так, что кисти расположены перед лицом. Во всех могилах одиночные захоронения. Только в одной могиле (№5) два скелета — подростка 10—12 лет и ребенка 4—5 лет. Погребальный инвентарь оказался бедным: при каждом погребении находился лишь глиняный горшок. Все горшки баночной формы и имеют прямые или слегка выпуклые стенки». Древние осетинские надписи собственного письма admin Tue, 22 Jul 2008 19:10:54 +0400

В 1949 г. экспедиция под руководством археолога И, В. Синицына (Саратов), обследуя курганную группу в 7 км к северо-востоку от с. Горная Пролейка в местности, называемой «Красные камни», повела раскопки кургана. «В кургане, — пишет И. В. Синицын, — обнаружено пять погребений. Грунтовые могилы прямоугольной формы, сверху накрытые бревнами. Во всех могилах отмечен один и тот же способ захоронения; покойники положены скорченно, на левом боку, ориентированы го-ловой на север (лицом на восток.— Г. Т.), руки согнуты в локтях так, что кисти расположены перед лицом. Во всех могилах одиночные захоронения. Только в одной могиле (№5) два скелета — подростка 10—12 лет и ребенка 4—5 лет. Погребальный инвентарь оказался бедным: при каждом погребении находился лишь глиняный горшок. Все горшки баночной формы и имеют прямые или слегка выпуклые стенки». «Особого внимания заслуживает, — продолжает И. В. Синицын, — горшок из могилы № 5 детского погребения. Он имеет обычную баночную форму, слегка выпуклые стенки, высота его 11 см, диаметр горла 11 см, дна — 8 см. По краю обреза венчика идет ряд.глубоких вдавлений, нанесенных путем защипа пальцами. При отсутствии другого орнамента на одной стороне у верхнего края нанесены своеобразно пересекающиеся линии, представляющие ряд отдельных знаков. Несомненно, эти знаки имели не декоративное, а смысловое значение. Подобные знаки известны на сосудах из погребений эпохи поздней бронзы степей юго-востока». Надпись, как и все другие на сосудах, читается слева направо. Текст выполнен полукурсивом. Словораздел отмечен только в одном случае — точкой между двумя буквами (см. табл. II, рис. 1 и 2). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t2r1.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье)' /> <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t2r2.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье)' /> Буквы надписи занимают в строке не всегда обычное положение. Форма букв надписи, их положение и значение в сравнении с арамейскими видны из сопоставительной палеографической таблицы (см. табл II). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t2.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье)' /> Сопоставление букв древнеосетинского письма данной надписи с арамейскими говорит за то, что иадпись в палеографическом отношении не моложе V в. до н. э., а скорее — несколько старше его. По-видимому, она относится ко второй половине VI в. до н. э. Надпись с расчленением вязи содержит 13 буквенных знаков, образующих четыре слова (см. табл. II, рис. 2), <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t2r2.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 2. Надпись на баночном сосуде из срубного погребения близ с. Горная Пролейка (вторая половина VI в. до н. э. Нижнее Поволжье)' /> укладывающиеся в исторические и диалектные нормы осетинского языка. С переводом данной надписи в шюскость современной осетинской речи она будет отвечать нормам дигорского диалекта. В полном соответствии с этими нормами надпись будет звучать так: е ӕй боц ӕдзард или: е ӕй боз ӕдзард 'он есть дорогой безвременно почивший', 'он есть благодарный безвремеыно почивший'. О возможности читать эпигр. bwjz как bwjc (bwjs) см. ниже. Приступим, однако, к интерпретации отдельных образующих надпись слов и их форм, а затем и надписи в целом. 1) ē — указательное местоимение 3-го л. ед. ч. 'он', 'тот', 'этот'. Ср. совр. диг. е 'он', 'тот'. В надписи передано через jod принципом matres lectionis. В виде ē налично в перс., пехл., белудж. Возводится к указательному местоимению ay (*ai) 'этот', 'тот', 'он'. Ср. авест. ay-am; др.-инд. ay-at- 'этот'. 2) άΰί — 3-е л. ед. ч. настоящего времени глагола 'быть'. Совр. диг. ӕй ' (он) есть'. На возможность совр. диг. ӕй возводить к asti указал Э. Бенвенист. Он пишет: «диг. ӕй независимо от asti: оно допускает восстановление на материале фонетики самого дигорского диалекта. Мы знаем, что дигорское окончание -и — дифтонгический элемент, предполагает *ti, которому предшествует слогообразующий гласный: диг. куй 'собака' (ирон. куыдз) из *kuti, согд. *kwty; диг. инсӕй 'двадцать' (ирон. ссӕдз) из *vinsati, санскр. vimsati; диг. афӕй 'год', (ирон афӕдз) из *afati, ср. афон 'время'. Кажется теперь вероятным, что диг. ӕй '(он) есть' предполагает *hati и соответствует, как форма 3-го л. ед. ч., форме 3-го л. мн. ч. диг анцӕ (древнему *hanti). С Бенвенистом соглашается В. И.Абаев. Текст нашей надписи подтвсрждает справедливость бенвенистовой реконструкции исходной формы для диг ӕй 'есть'. Одновременно, не делая пока никаких выводов из нашего наблюдения, мы хотим обратить внимание на то, что эпиграфическая форма фиксирует ΰi, а не ti. В публикуемых нами древнеосетинских надписях сочетание ti, переходящее в с(ц) и j(й), везде пишется как ΰi. 3) bwjz соответствует совр. диг. боз 'благодарный' или боц 'дорогой', 'лелеемый', 'нежный'. Трудно решить, какое из этих двух слов использовано в надписи. Поскольку в языке надписей широко представлено то явление, которое называют интерсонорным озвончением согласных, за словом bwjz можно видеть и bwjc(bwjs). В конечном счете это не так уж важно, потому что оба слова налицо в осетинском и оба принадлежат к иранскому слою речи. Если горшок предназначается покойному подростку, то кажется более уместным значение 'благодарный', (боз) или 'дорогой’ (боц), если ребенку, то, пожалуй, 'лелеемый’, 'нежный' (боц). Наличие j перед конечным согласным корня — черта даалектальная. Это явление мы встретим и в других надписях, притом во всех случаях, даже поздних, средневековых, оно будет характеризовать дигорскуго речь. В определенной позиции, а именно «перед конечным согласным или полугласным корня в производных словах» (типа гайуат – гайууат) оно отмечено в стур-дигорском говоре Ирафского района Северо-Осетинской АССР А. Дз. Цагаевой. Вероятно, в прошлом такая йотация была налицо не только в словах производных, но и в корневых, независимо от суффикса. 4) ăzard — причастие прошедшего времени, соответствующее совр. ӕдзард, употребляемому в двух значениях: 1) 'мертвый', 'неживой'; 2) 'безвременно скончавшийся', 'умерший в молодости', Второе значение как нельзя лучше отвечает содержанию надписи, ибо в по-гребении, как мы уже знаем, оказались костяки подростка 10—12 лет и ребенка 4—5 лет. Причастие образовано от глагола диг. цӕрун 'жить' (основа прош. вр. цард). Эпиграфическое начальное ă- (совр. ӕ) — негативная частица со значением 'без'. В надписи должно разуметь ӕцард 'неживой', 'безжизненный', с озвончением ц в дз в интерсонорном положении. Причастие вместе с эпигр. ăΰi (совр. ӕй) образует именное сказуемое: 'есть безжизненный', resp 'есть безвременно умерший'. В целом текст надписи применительно к современному его пониманию гласит: 'Он есть благодарный (или: дорогой, лелеемый), безвременно умерший'. Синтаксическая конструкция, предложенная с именным сказуемым: «настоящее время вспомогательного глагола быть+причастие прошедшего времени» в осетинском языке не представляет явления исключительного. Впервые она отмечена А. Шёгреном. То, что в этой маленькой эпитафии-сожалении не обозначено имя собственное покойного, отвечает похоронным обычаям осетин. Н. Я. Габараев пишет: «...об умершем старались упоминать как можно реже. Особенно строго избегали произносить его имя». Наличие в погребении одного, а не двух сосудов не вызывает удивления. Погребение бедное, а в таких погребениях, как показывает практика раскопок, часто обходились даже без сосудов и вообще без каких-либо вещей. Вероятно, дети были скошены какой-то болезнью один за другим. Второй умер, когда для первого был уже заготовлен сосуд и все необходимое для хист'а (поминок). Новая могила, новые затраты на погребение были не под силу и экономически, и по времени. Г. Ф. Турчанинов

Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье) http://osetins.com/2008/07/23/ocherk-3.-nadpis-na-banochnom-sosude-iz.html Летом 1937 г. украинский археолог Н. В. Сибилев (М. В. Сiбiльов) при раскопке кургана близ с. Рубцы Краснолиманского района Донецкой обл. обнаружил впускное погребение со скорченным положением костяка. При погребенном оказался баночной формы сосуд высотой 17 см с диаметром горла 18 см. На сосуде, богато орнаментированном разнохарактерными значками в виде вертикальных и горизонтальных штрихов и точек, оказалась надпись Древние осетинские надписи собственного письма admin Wed, 23 Jul 2008 02:05:42 +0400

Летом 1937 г. украинский археолог Н. В. Сибилев (М. В. Сiбiльов) при раскопке кургана близ с. Рубцы Краснолиманского района Донецкой обл. обнаружил впускное погребение со скорченным положением костяка. При погребенном оказался баночной формы сосуд высотой 17 см с диаметром горла 18 см. На сосуде, богато орнаментированном разнохарактерными значками в виде вертикальных и горизонтальных штрихов и точек, оказалась надпись (см. табл. III. рис. 1), <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t3r1.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> о чем Н. В. Сибилев и сообщил в своей публикации. Надпись, по нашему расчету, содержит 10 букв (см. табл. III, рис. 2). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t3r2.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> Читается, как и все другие, слева направо. Некоторые буквы надписи занимают непривычное положение. Первая буква слева представляет зеркальное šin того хабита, который характерен для нее, начиная с V в. до н. э. Если поставить букву в обычное для нее положение, то она в своей форме легко распознается. Вторая буква должна быть признана за 'alef, использу-еную в древнеосетинском писъме для передачи утратив-ших количество гласных ā и ă. Для 'alef здесь непривычно то, что горизонталъный штрих не пересекает вертикальный, а сходится с ним, в то время как в типичной 'alef штрихи пересекаются. Третья буква надписи — вне сомнения reš, не только зеркальная, но и поставленная «на голову». Такого типа reš мы встретим в дальнейшем в одной средневековой осетинской салтово-маяцкой надписи. Reš с закрытой «головкой» в палеографическом отнощении весьма архаична, и в общем «ансамбле» букв данной надписн она выглядит как анахронизм. Датировка надписи от ее присутствия не меняется. Четвертая буква надписи, типичная для древнеосетинского письма jod, здесь в значении i. Первые четыре буквы надписи образуют графему šari, представляющую самостоятельное слово. Дальнейшая интерпретация надписи показывает, что пятая буква надписи — не что иное как sade. По форме она ближе всего стоит к sade Ассуанского папируса, датируемого V в. до н. э. Ее незначительные отличия можно хорошо видеть из сопоставительной палеографической таблицы (см. табл. III), <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t3.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 3. Надпись на баночном сосуде из погребения близ с. Рубцы (V — начале IV в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> где шестая буква надписи — lamed. Положение ее обычное. Раствор несколько широк, чем она, пожалуй, и отличается от такой же lamed надписи Тейма, датируемой V в. до н. э. Седьмой буквой является teth. Форма ее довольно необычна. В нижней части она угловата, левый вертикальный штрих почти вдвое выше правого, причем последний не закрывает устья буквы, как это привычно для teth в подавляющем большинстве случаев. Близкая к данному хабиту, но с одинаковыми по величине вертикальными штрихами буква tetg отмечена в таблице М. Лидзбарским. Восьмой буквой надписи, почти слитой с tetg является jod в форме типичного для древнеосетинского письма вертикального штриха. Пятая — восьмая буквы надписи образуют графему slΰi. Slΰi, как и šari — самостоятельное слово надписи. В надписи остаются два буквенных знака. Девятая буква надписи, вправо от teth, — опять типическая для древнеосетинского письма jod в виде вертикального короткого штриха. Десятая и последняя буквы надписи весьма оригинальны. Если не обратить внимания на маленький горизонтальный штрих, пересекающий крайний справа вертикальный штрих, то это зеркальная šin, в которой все три штриха выходят из одного основания. В палеографии такая šin хорошо известна для V— начала IV в. до н. э. Однако наличие небольшого горизонтального штриха, пересекающего крайний, вертикальный, наводит иа мысль, что писавший колебался, написать ли ему šin или samech. Это, по нашему мнению, может говорить о том, что в осетинском языке времени надписи, т. е. в V в. до н. э., уже имел место нроцесс образования на месте š звука среднего между š и s, каким сейчас характеризуется этот консонант. Оставшиеся девятая и десятая буквы надписи образуют графему jš, вероятно, jsш. Это также самостоятельное слово надписи. Надпись состоит из трех слов: Šari šlΰi jsш. 1) Šari — родительный падеж ед. ч. имени собственного от нарицательного šar 'голова' (др. иран. sarah). В надписи ожидалось бы šări с ă, для которой в древнеосетинском письме использовалась 'ajin. Замена ее буквой 'alef свидетельствует о том, что в V в. до н. э., к которому должна быть по палеографическим данным отнесена надпись, ă уже потеряла или теряла свое количество. При недостаточно грамотном и не обладающем хорошим слухом писце ă могла выражаться через букву 'alef. Имя собственное šar (сӕр) 'голова' входило в состав многих скифских имен собственных. 2) slΰi соответствует совр. осет. диг. цӕлӕ 'кушанье', 'угощение’ с суффиксом ц того же происхождения, что и в слове диг. хуӕлц, ирон. хӕлц 'пропитание' (<- xvarΰi при xvar-un//xvar-yn 'есть', 'кушать'). Слова *цӕлӕц (— s(ă)l(ă)ΰi) в современном осетинском языке нет. Есть только цӕлӕ//цӕл, В отношении ц из ΰi, а не ti, см. лингвистический комментарий в очерке 2 к слову ăΰi. О вероятном происхождении совр. диг. цӕлӕ, ирон. цӕл см. у В. И. Абаева. 3) jsш - эту форму следует транскрибировать как ēsшjsш , поскольку здесь для передачи ē через j употреблен matres lectionis. Судя по долготе ē, Вс. Ф. Миллер, вероятно, был прав, когда связывал указательное местоимение 3-го л. ед. ч. е с корневой основой глагола 'быть' в 3-м л. настоящего времени е-с ('он есть'). В целом эпиграфическая фраза Šari s(ă)l(ă)ΰi ēsш отвечает совр. осет. диг.: Сари *цӕлӕц ес — 'Сара угощение есть'. Нельзя не обратить внимание на тот факт, что в известных нам надписях это уже третий случай, когда на сосуде обозначается хранимая в нем еда (см. ТППЯ, очерки 4 и 5). Становится совершенно очевидным, что во всех среднего размера баночных и острореберных сосудах при погребениях срубной культуры хранилась пища, предназначенная для покойных в их загробном существовании. Для истории осетннской этнографии этот факт является чрезвычайно важным и интересным. Г. Ф. Турчанинов

Очерк 4. Надпись на горшочке с поселения эпохи поздней бронзы близ г. Умани (V в. до н. э. Украина) http://osetins.com/2008/07/23/ocherk-4.-nadpis-na-gorshochke-s.html В 1949 г. археолог А. И. Тереножкин (Киев) произвел разведывательные раскопки в Синицком лесу, что расположен в 7 км к западу от г. Умань. Археолог сообщает; «В Синицком лесу частично был раскопан один бугор, состоявший в основе из культурных остатков, а в центре открыты три очага. Никаких признаков погребений на бугре не было обнаружено. Характер находок указывает, что бугры белогрудовского типа не погребальные курганы, а остатки жилых построек. Древние осетинские надписи собственного письма admin Wed, 23 Jul 2008 20:47:38 +0400

В 1949 г. археолог А. И. Тереножкин (Киев) произвел разведывательные раскопки в Синицком лесу, что расположен в 7 км к западу от г. Умань. Археолог сообщает; «В Синицком лесу частично был раскопан один бугор, состоявший в основе из культурных остатков, а в центре открыты три очага. Никаких признаков погребений на бугре не было обнаружено. Характер находок указывает, что бугры белогрудовского типа не погребальные курганы, а остатки жилых построек. Материальная культура этих памятников имеет характерные черты конца эпохи бронзы и начала железного века: горшки с гладким валиком на плечике, лощеная керамика, каменные сверленые топоры, кремневые орудия — вкладыши для серпов. Но вместе с тем имеются уже признаки местной обработки железа (шлаки). Экономической основой обпдества этого времени являлось, по-видимому, земледелие; скотоводство играло второстепенную роль. Анализ материалов позволяет думать, что носители белогрудовской культуры могли составлять основное ядро в образовании скифо-пахарей, племена которых населяли, согласно сведениям Геродота, лесостепь между Днепром и Днестром». Среди многочисленных фрагментарных сосудов поселения А. И. Тереножкин обращает особое внимание на целый маленький горшочек со знаками. «Перед нами какая-то пиктограмма, указывзюшая на культовое значение этой посуды», — пишет он. Эта догадка археолога, как мы увидим ниже, оказывается верной. Знаки сделаны по сырому тесту. Обмера посуды при ее описании не дается. А. А. Формозов сробщает, что высота горшочка со ставляет всего 4 см. При ближайшем рассмотрении знаков на горшочке с поселения близ г. Умани в них можно видеть 4 буквы уже известного нам древнеосетинского письма арамейского дукта и цифры арамейского счета, выражающие числа 2, 3, 4 и 1 (см. табл. IV, рис. 1). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t4r1.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 4. Надпись на горшочке с поселения эпохи поздней бронзы близ г. Умани (V в. до н. э. Украина)' /> Первая буква надписи представляет собой ту специфическую фигуру, которая передает осет. о (resp. дифтонг уӕ). Она, как мы уже однажды говорили, образовалась из соединения двух встречных WAW, что особенно хорошо видно на надписи из Горной Пролейки Волгоградской обл. Вторая буква представляет арамейскую heth того хабита, в котором она засвидетельствована весьма рано и знакома, например, по арамейской надписи из Нераба близ Алеппо (VII в. до н. э.). Третья буква, соединенная в верхней части со второй длинной горизонтальной чертой, представляет reš той формы, которая появляется примерно в V в. до н. э. (ср. близкую к ней r в надписи Saqqărah, датируемой 482 г. до н. э.). Последняя, четвертая буква надписи samech помещена между h и r и соединена с h тонкой линией. Samech этого хабита также не встречается раньше V в. до н. э. Исходя из хабита букв r и s как более поздних, надпись на горшочке датируется нами V в. до н. э. (см. табл. IV). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t4.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 4. Надпись на горшочке с поселения эпохи поздней бронзы близ г. Умани (V в. до н. э. Украина)' /> Цифры арамейского счета, поскольку они отличаются большой стабильностью, ничего нового в датировку не вносят. После надписи, которая состоит из букв ohrs, сразу же помещена цифра 2, затем, через небольшое расстояние,— 3, за ней 4 и, наконец, 1. Цифра 4, в которой крайняя справа вертикальная черточка имеет небольшой наклон, подтверждает еще раз направление древнеосетинского письма — слева направо. Обычно в арамейском счете в цифре 4 наклонная линия помещается слева (см. табл. IV). Надпись на горшочке, переданная в транскрипции буквамн ohrs, воспринимается нами в следующем осетинском ее чтении: о, хрс! (Через о(-уӕ) передано осетинское междометие восклицания, обращения. Слово хрс в нашей интерпретации соответствует названию древнего осетинского (скифского) божества х(уӕ)рс, сохранившегося в пантеоне языческих богов восточных славян под именем Хорсъ. Выясняя лингвистическую историю этого имени, В. И. Абаев пришел к выводу, что имя Хорсъ происходит от осет. хуарз//хорз 'добрый' ,'хороший'. Наша надпись не только подтверждает древнерусскую форму имени Хорсъ, но определяет и исходную осетинскую. Конечный глухой с вместо осетинского звонкого з в восточнославянском (древнерусском) оказывается наследием осетинского языка. В восточнославянском глухой с вместо звонкого з в конце слова мог появиться только после отпадения глухого гласного и не раньше XI в. н. э. В осетинском же языке это явление собственно диалектное, до сих пор известное. Насколько рано оно появляется, можно видеть по опубликованным нами памятникам древнеосетинского языка, где оно встречается в ряде надписей (см. ТППЯ, очерк 5, 10). Продолжается оно и в средние века как одна из диалектных особенностей асской(ясской) речи. Для XV в. это явление отмечено Неметом, для XIII—XIV вв. — иами в средневековых осетинскнх надписях. В лингвистической истории имени Хорсъ не оправдалось тодько одно предположение В. И. Абаева. Он думал, что в скифской (resp. аланской) среде слово, давшее имя Хорсъ, первоначально (в значении 'добрый') было эпитетом какого-то бога. А оказьшается уже в V в. до н. э. это имя существовало как самостоятельное название божества. Кстати, в скифской среде оно не могло звучать как хорс, так как эта норма позднего — иронского диалекта. Здесь оно произносилось хуӕрс. А вот в древнерусскую языковую среду оно могло попасть уже в иронской форме — хорс. Первый ярко выраженный памятник иронского диалекта датируется IV в. н. э. Итак, на горшочке из поселения близ г. Умани начертано имя скифского божества: Х(уа)рс — Хорс. Надпись целиком подтверждает догадку археолога А. И. Тереножкина о культовом, ритуальном назначении горшочка, не говоря уже о том, что поселение действительно оказывается скифским. Значение цифровы.х величин, следующих после имени божества — неясно. Цифры прочерчены, как и надпись, по сырому тесту до обжига и, может быть, имели магическое значение. Г. Ф. Турчанинов

Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье) http://osetins.com/2008/07/23/ocherk-5.-nadpis-na-sosude-iz.html Сосуд баночного типа найден близ г. Таганрога на Золотой Косе, в насыпи кургана № 1 со скорченным погребением, при раскопках, произведенных в 1926 г. археологом М. А. Миллером. Хранится в Таганрогском историко-краеведческом музее. Древние осетинские надписи собственного письма admin Wed, 23 Jul 2008 20:56:45 +0400

Сосуд баночного типа найден близ г. Таганрога на Золотой Косе, в насыпи кургана № 1 со скорченным погребением, при раскопках, произведенных в 1926 г. археологом М. А. Миллером. Хранится в Таганрогском историко-краеведческом музее. Надпись круговая. Размещена по венчику сосуда. Сделана по сырому тесту и содержит 24 буквенных знака, из которых только один дефектный (см. табл. V, рис, 1). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t4r1.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> Сосуд в этом месте имеет выбоину. Словоразделителей в надписи нет. Между концом и началом надписи имеется небольшой интервал. Надпись читается слева направо, хотя большинство букв наклонено влево. При членении на словоформы в надписи выделяется 6 слов (см. табл. V, рис. 2). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t4r2.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> С палеографической стороны в надписи интересна taw, которая в подавляющем большинстве представлена в архаичной форме четырехконечного креста с длинным стержнем. Из восьми taw надписи семь имеют эту форму креста, и лишь одна буква представлена в виде крючкообразного знака. Архаичны обе heth в форме параллелограмма с пересекающимися вертикальными и горизонтальными линнями и обе samech в виде вертикальной или горизонтальной черты с двумя пересекающими ее параллельными штрихами. Такая samech встретилась нам в надписи на щипастой скифской стреле из Нижнего Поволжья. 'Alef во всех случаях в надписи крестообразна и с палеографической стороны характерна для скорописи типа злефантинских папирусов. По форме буквы 'alef как самой поздней в надписи и по смешению а и ӕ надпись едва ли можно датировать ранее V в. до н. э. (см. табл. V). <img src="http://osetins.com/foto_k_stat/turch_pamyatniki/t5.jpg" style="border: none;" alt='Очерк 5. Надпись на сосуде из погребения с Золотой Косы близ г. Таганрога (V в. до н. э. Северное Причерноморье)' /> Надпись в транскрипции представляется в следующем виде: st(w)t att'a ata Atiaga p(a)t S(a)hhati — 'Именитым ты был же Ацаг предводитель (рода) Сагкаевых'. 1) St(w)t — соответствует осетинскому дигорскому причастию прошедшего времени студ 'прославленный', 'именнтый’ (от глагола стауун 'хвалить', 'славить'). Ср. др.-инд. stitus. 2) att'a соответствует осет. диг. [i]адтӕ 'ты был' с ассимиляцией д в т перед глухим т. Конечный гласный ӕ, как то и должно, передан эпиграфически через 'ajin (-ă). 3) ata соответствует диг. ӕдта 'же', усилительной эмфатической частице, чаще не переводимой. В надписи в данном случае налицо графическая замена ‘ajin (ӕ) через 'alef (а). 4) Atiaga соответствует осетинскому историческому имени собствснпому *Atiaka->Atiaga->Aciag->Ӕсӕг. Совр. общеосет. ӕцӕг 'истинный', 'правдивый'. Как личное имя собственное известно среди скифских в греческой передаче 'Aζιαγσξ. 5) p(а)t соответствует общеосет. фӕтӕг 'вождь'. В надписи без суффикса — ӕг, Исторический корень-основа pat. 6) S(a)hhati родовая фамилия в родительном падеже мн. ч. -t-i. Сопоставляется нами в современном осетинском с родовой дигорской фамилией Сагкаты — 'Сагкаевы'. Фамилия образована от имени саг. 'олень' со свойственной осетинскому гемминацией. В эпиграфической форме интересен исходный корень sah(a). В свое время В. И. Абаев по поводу осет. саг 'олень' писал: «В соответствие древнеиндийскому sākhā ожидали бы в иранском sāxā, однако скифские факты указывают на существование параллельной арийской формы sākā. Как показывает наша иадпись, ожидаемая параллельная форма sāxā существовала. В целом надпись на сосуде из погребения на Золотой Косе хорошо выдержана в исторических, грамматических и синтаксических нормах дигорского диалекта осетинского языка. Г. Ф. Турчанинов